Главная страница =>философия=>оглавление

§ 3. Прогресс как проблема



Широко распространено мнение (в том числе среди студентов), будто понятие
прогресса "марксистское", чисто идеологическое, применявшееся с целью
дезориентировать людей при сравнении "социализма" и "капитализма", и что ныне
нужно это понятие отбросить как социально вредное.

Однако, понятие прогресса не Марксом придумано, оно существовало и до него; с
его именем связана лишь особая его трактовка, как и вообше развития.

Русский социолог П. А. Сорокин отмечал: "Проблема прогресса представляет собой
одну из наиболее сложных, трудных и неясных научных проблем. Принимая различные
названия в течение истории... она уже давно привлекла к себе внимание
человеческой мысли и давно уже стала предметом исследования" ("Обзор теорий и
основных проблем прогресса" // "Новые идеи в социологии". Сб. 3-й. СПб., 1914.
С. 116).

Понятие прогресса оказывается нужным науке в первую очередь истории, социологии,
философии, и нужным по ряду соображений. Одно из таких пояснений мы встречаем в
работах известного историка Н. И. Кареева (1850 - 1931). Он спрашивал: какое
значение имеет понятие прогресса? И отвечал: понятие прогресса должно дать
идеальную мерку для оценки хода истории, без каковой оценки невозможен суд над
действительной историей, невозможно отыскание ее смысла. "Нет ничего абсолютно
совершенного, - писал он, - есть только именно такие относительные и
сравнительные совершенства, а их мы можем расположить в известном порядке... по
степени их удаления от несовершенного и приближения к совершенному с нашей точки
зрения... Применяя этот идеальный порядок к последовательности исторических
фактов, мы оцениваем ход истории как совпадающий или несовпадающий с этим
идеальным порядком, т. е. как прогрессивный или регрессивный и, подводя общий
итог, высказываем свой суд над целым действительной истории, определяем его
смысл" ("Философия, история и теория прогресса" // Собр. соч. Т. I. "История с
философской точки зрения". СПб., 1912. С. 122 - 123).

Следует принять констатацию этим историком (кстати, он не марксист; до революции

идея прогресса зародилась еще в античное время. В психологическом плане,
подчеркивал Н. И. Кареев, у идеи прогресса "было два источника: наблюдения над
действительностью и чаяния лучшего будущего" ("Идея прогресса в ее историческом
развитии" // Там же. С. 197). Раньше всего идея эта вытекала из наблюдений,
причем прежде всего над умственной сферой. Об умственном прогрессе писали
философы и ученые древности, отцы церкви и сектанты, схоласты и гуманисты. Все
были согласны в том, что такой прогресс сводится к расширению и углублению
знаний, к выработке более правильных понятий, к увеличению власти над природой.
Наряду с этим прогресс в нравственной сфере или игнорировался, или отрицался;
некоторые даже доказывали нравственный регресс. Но возникновение христианства
положило начало новой, все усиливавшейся тенденции. "Христианство явилось как
моральное обновление мира с верою в нравственный прогресс... писатели этой эпохи
создали два разные представления о прогрессе: одно ограничивалось только
внутренним миром человека, другое - соединено было с мечтаниями о наступлении
царства Божия на земле и в нем новых общественных порядков. Прогресс
общественный рассматривался как естественное и необходимое требование морального
идеала" (там же. С. 198).

Итак, уже много столетий назад начала формироваться идея прогресса. На заре
развития человеческой цивилизации обозначились контуры двух направлений в
трактовке прогресса - одно, если говорить современным языком, сциентистское,
констатирующее, описательное и другое - аксиологическое, ценностное. В первом
констатация умственного прогресса была дополнена в дальнейшем констатацией
прогресса в органической природе, в экономике, в технических приспособлениях и
т.п.

В середине XVIII столетия в выступлениях французского философа и экономиста А.
Р. Ж. Тюрго оба названные направления слились воедино. Тюрго характеризовал
прогрессы в экономике, политических структурах, в науке, в духовной сфере. Между
прочим, он указал на три стадии культурного прогресса: религиозную,
спекулятивную, научную (эта идея впоследствии была развита основоположником
позитивизма О. Контом). Политический оптимизм идеологов буржуазии проявился
достаточно ярко в этой идее прогресса, которую разделяли также Кондоре, Ж.-Ж.
Руссо и другие просветители второй половины того столетия. В их трудах
указывались и противоречия прогресса социального характера, несовместимость с
ним, прежде всего, феодальных режимов. "Тирания, - отмечал Тюрго, - подавляет
умы тяжестью своего режима" ("Избранные философские произведения". М., 1937. С.

гармоничность человеческой личности и превращает человека в односторонность, в
человека-функцию. Французская буржуазная революция конца XVIII века совершалась
под флагом борьбы за прогресс.

В XIX столетии усилились факторы, воздействовавшие на то направление в концепции
прогресса, которое стремилось "беспристрастно" описывать, или констатировать,
объективные явления. Таковой в сфере познания живой природы стала эволюционная
теория. Первое направление все больше превращалось в сциентизированное
направление прогресса, свободное от ценностей, идеалов, "субъективизма". Наряду
с ним философизировалось второе направление, внутри которого стала
разрабатываться теория ценностей. Один из виднейших представителей
неокантианства Г. Риккерт настаивал на ценностном характере прогресса, отвергая
возможность прогресса в природе. Он подчеркивал положение о том, что понятие
прогресса имеет "ценностный характер", а понятие эволюции дает "индифферентный"
к ценности ряд изменений (см.: "Границы естественнонаучного образования
понятий". СПб., 1903. С. 502 - 520).

Оригинальной концепцией прогресса, в которой неразрывно были связаны оба
подхода, явилась теория русского писателя и философа второй половины XIX в. К.
Н. Леонтьева. С одной стороны, он исходил из необходимости борьбы с ростом
энтропии, провозглашал важность процессов, ведущих к разнообразию, на этой
основе - к единениям, а с другой - не мыслил прогресс без эстетического аспекта,
без контрастности человеческих чувств (добра и зла, красоты и уродства и т.п.).
Равенство, подчеркивал он, есть путь в небытие; стремление к равенству,
единообразию гибельно. Между тем, такого рода прогресс многим по душе. Этот
эгалитарный прогресс есть прогресс уравнительный, смешивающий многоцветие жизни
в монотонности, однообразии, усредненности существования, вкусов и потребностей.
Эгалитарный прогресс возвращает человечество к его сходной точке - к
зоологической борьбе за равное право победить другого, за равное право на
зависть, ненависть, разрушение. Противоположностью равенства, т.е. однообразия,
выступает единство многообразия. С точки зрения устойчивости организации,
сохранения жизни, государства - всякое удержание разнообразия, многоцветия,
неравенства живительны для них. Сам Бог хочет неравенства, контраста,
разнообразия. К.Н.Леонтьев открывает как бы предустановленную гармонию законов
природы и законов эстетики, т. е. признает эстетический смысл природной жизни.
Он считает, что прогрессу в природе соответствует и основная мысль эстетики:
единство в разнообразии, так называемая гармония, в сущности, не только не
исключающие борьбы и страданий, но даже требующие их. В прогресс, по мнению К.
Н. Леонтьева, надо верить, но не как в улучшение непременно, а как в новое
перерождение тягостей жизни, в новые виды страданий и стеснений человеческих.
Правильная вера в прогресс должна быть пессимистической, не благодушной, все
ожидающей какой-то весны. В целом прогресс - это постепенное восхождение к
сложнейшему, постепенный ход от бесцветности, от простоты к оригинальности и
разнообразию, увеличению богатства внутреннего. Высшая точка развития есть
высшая степень сложности, объединенной неким внутренним деспотическим единством.
Спасение мира - в расширении и упрочении разнообразия.

К началу XX века понятие прогресса уже глубоко вошло в науку, особенно в
социологию, историю, философию. Со времени Кондорсэ и О. Конта сделалось своего
рода правилом (констатировал П. А. Сорокин), чтобы каждый социолог давал свой
ответ на вопрос: что такое прогресс? Многие социологические доктрины почти
исчерпываются теорией прогресса. "Но не только в сфере научного исследования
социальных явлений посчастливилось термину прогресса; не менее популярен он, -
указывает П. А. Сорокин, - и в области обычной житейской практики. Кто только не
говорит теперь о прогрессе и кто только не ссылается на прогресс!
Государственный муж, посылающий на виселицу десятки людей, гражданин,
протестующий против подобных актов, защитник существующих устоев и революционер,
разрушающий их, - все они в конце концов ссылаются на прогресс и оправдывают
свои действия "требованиями и интересами прогресса". Каждый из них дает свою
"формулу" прогресса, и наряжает его по своему собственному вкусу. При таком
положении дела не мудрено, что число "теорий" прогресса возросло до
невероятности" (см. цит. работу, С. 117). С обзором основных теорий прогресса,
сложившихся в науке к началу XX века, можно познакомиться по сборнику статей
"Новые идеи в социологии. Сб. третий. Что такое прогресс", СПб., 1914 (здесь
помещены статьи: П. А. Сорокин "Обзор теорий и основных проблем прогресса",
Вебер "Эволюция и прогресс", Е. В. де-Роберти "Идея прогресса", П. Коллэ
"Общественный прогресс", Ф. Бюссон "К вопросу о политическом прогрессе" и др.).

Несмотря на растущее число теорий и в XX столетии можно все-таки видеть два
основных направления разработки проблемы: сциентистское и аксиологическое; в
некоторых из концепций предпринимаются попытки синтезировать направления; есть
теории, ставящие под сомнение саму идею прогресса или даже отвергающие ее.

Имеются концепции, которые лишь на первый взгляд отвергают наличие прогресса, но
которые оказываются фактически направленными лишь против упрощенных
представлений о прогрессе и раскрывающими новые стороны и уровни этого явления.
Одна из таких концепций представлена в трудах С. Л. Франка.

Он отмечает, что имеется ложный тип философии истории (или философии прогресса),
заключающийся в попытке понять последнюю цель исторического развития, то
конечное состояние, к которому она должна привести и ради которого творится вся
история; все прошедшее и настоящее, все многообразие исторического развития
рассматривается здесь лишь как средство и путь к этой конечной цели.
Человечество, согласно этому воззрению, беспрерывно идет вперед, к какой-то
конечной цели, к последнему идеально-завершенному состоянию, и все сменяющиеся
исторические эпохи суть лишь последовательные этапы на пути продвижения к этой
цели. В таком воззрении конечное идеальное состояние есть произвольная фантазия,
утопия, даже если в них отражены устремления целой эпохи. С.Л.Франк пишет: "Если
присмотреться к истолкованиям истории такого рода, то не будет карикатурой
сказать, что в своем пределе их понимание истории сводится едва ли не всегда на
такое ее деление: 1) от Адама до моего дедушки - период варварства и первых
зачатков культуры; 2) от моего дедушки до меня - период подготовки великих
достижений, которые должно осуществить в мое время; 3) я и задачи моего времени,
в которых завершается и окончательно осуществляется цель всемирной истории. Но
не только в этом заключается несостоятельность этой философии истории. "Если
даже допустить, - считает С. Л. Франк, - что человечество действительно идет к
определенной конечной цели и что мы в состоянии ее определить, само
представление, что смысл истории заключается в достижении этой цели, в сущности,
лишает всю полноту конкретного исторического процесса всякого внутреннего,
самодовлеющего значения. Упования и подвиги, жертвы и страдания, культурные и
общественные достижения всех прошедших поколений рассматриваются здесь просто
как удобрение, нужное для урожая будущего, который пойдет на пользу последних,
единственных избранников мировой истории. Ни морально, ни научно, - заключает С.
Л. Франк, - нельзя примириться с таким представлением" ("Духовные основы
общества". М., 1992. С. 30).

Остановимся теперь на освещении того понимания прогресса (в широком смысле
слова), которое мы считаем наиболее обоснованным с философской точки зрения.
Последовательность его изложения при этом следующая. Выделяются сначала три
сферы материальной действительности: неорганическая природа, органическая
природа и социальная реальность, в каждой из них выявляются критерии прогресса,
а затем предпринимается попытка решить вопрос о возможности всеобщего,
универсального критерия прогресса. Нужно заметить, что наличие развития в
неорганической природе само по себе неочевидно, этот вопрос - дискуссионный, и
многие философы, как и физики, утверждают, что в этой сфере нельзя обнаружить ни
развития, ни прогресса. По нашему мнению, преимущества имеет, все же,
противоположная точка зрения.

Для неорганической природы достаточным критерием прогресса можно считать степень
усложнения структуры системы (например, молекулярный уровень в сопоставлении с
атомарным). Переходы от одних основных уровней системной организации объектов к
другим означают расширение возможностей взаимодействия, изменения этих систем.
Правда, не все формы возникшей целостной системы сложнее форм движения ее
элементов. Движение микрочастиц, например, подчиняется сложным волновым законам;
при объединении частиц в молекулы и макроскопические тела волновые свойства
становятся практически незаметными, поскольку длина волны де Бройля при
увеличении массы стремится к нулю. Соответственно квантовые законы движения
уступают место законам классической механики; последние являются более простым,
частным случаем квантовых закономерностей (см.: Мелюхин С.Т. "Материя в ее
единстве, бесконечности и развитии". М., 1966. С. 261). Но внутри этого "более
простого" имеют место более сложные закономерности, так что содержание системы в
целом все же оказывается более многообразным. Усложнение здесь происходит не
столько в экстенсивном, сколько в интенсивном плане. Общей линией являются
усложнение состава и структуры системы, появление новых подсистем (или систем),
рост числа внутренних и внешних взаимодействий системы, увеличение возможностей
для таких взаимодействий (и в этом смысле - рост степеней свободы систем).

Для низших видов прогресса на элементарном и ядерно-атомарном уровнях
организации материи характерной оказывается внутренняя нерасчлененность,
недифференцированность, определенная линейность прогрессивных изменений. С
возникновением простейших химических соединений дальнейшая эволюция
сопровождается фундаментальной дифференциацией путей развития химизма: возникают
кристаллическая и молекулярная ветви химической организованности. Если первая
обусловила формирование почти всей массы земной коры, то историческое значение
второй определяется прежде всего тем, что именно в рамках молекулярной
организации сложилась многообразная химия высокоорганизованных органических
веществ, подготовившая и обусловившая переход к биологической организации
материи. С возникновением последней структура прогрессивного развития испытала
дальнейшее усложнение, ибо прогрессивное развитие живого связано уже с четырьмя
основными стволами эволюции - эволюцией организации биологических индивидов,
филогенетической эволюцией видов, историческим развитием биоценозов и биосферы,
в свою очередь представленными многообразными ветвями прогресса. Соответственно
и биологический прогресс не сводится к одному лишь филогенетическому прогрессу
видов, а оказывается диалектическим единством четырех фундаментальных форм
прогрессивного развития живого: прогрессом биологической индивидуальности,
морфофункциональным филогенетическим прогрессом видов ("арогенез"),
прогрессивной эволюцией биоценотической организации и "живого покрова"
(биосферы) в целом (см.: Молевич Е.Ф. "Прогресс и регресс в процессе развития".
С. 210 - 212).

По отношению к системам органической природы приходится обращаться к
комплексному критерию прогресса. Его отдельными моментами являются следующие:
степень дифференциации и интеграции структуры и функций живого и оптимальная
связь этих параметров; увеличение конкурентоспособности; степень эффективности и
работоспособности структур и функций живых систем; степень экономичности всех
форм организации живого на разных ступенях их эволюции; степень эволюционной
пластичности организации, сохранение или возрастание эволюционных возможностей;
увеличение автономизации или относительной независимости от среды; повышение
выживаемости, степени целостности и целесообразности индивида и вида; повышение
надежности действия живых систем; увеличение запаса информации в результате
установления многочисленных связей со средой. Эти критерии с разных сторон (а
именно с точки зрения морфологии, физиологии, энергетики, экологии и
кибернетики) характеризуют совершенство живого и только взятые в комплексе могут
дать правильное представление о высоте организации живых систем (Миклин А. М,
Подольский В. А. "Категория развития в марксистской диалектике". М., 1980. С.


Несмотря на то, что степень прогресса в органической природе наиболее точно
может быть установлена посредством целой совокупности критериев, все же в их
составе имеется признак (в некоторые из критериев он входит в качестве их
компонента), который оказывается доминирующим среди них. Он характеризует
развертывание функциональных возможностей систем, а потому его можно обозначить
термином "функциональный" (или "системно-функциональный"). Другие критерии, хотя
и самостоятельны, в чем-то дополняют, корректируют его, но не способны
претендовать на ведущую роль в этом комплексе. Прогресс применительно к живой
природе определяется как такое повышение степени системной организации объекта,
которое позволяет новой системе (измененному объекту) выполнять функции,
недоступные старой (исходной) системе. Регресс же - это понижение уровня
системной организации, утрата способности выполнять те или иные функции.

В отношении общества также применяется комплексный критерий. Фактически каждая
его подсистема - производительные силы, производственные отношения,
нравственность, культура - требуют своего специфического критерия, и только в
своей совокупности эти критерии способны наиболее полно охарактеризовать ту или
иную общественную систему, степень ее прогрессивности по сравнению с другими
общественными системами.

Важную роль играет производство, уровень развития производительных сил, темпы
роста производительности труда. Экономический критерий свидетельствует о степени
свободы общества по отношению к природе.

Но производство связано и с отношениями между людьми. Производительность труда
во многом определяется человеческим элементом производительных сил. Однобоко
ориентированная экономика, в ущерб развитию человека, его духовных потенций
отрицательно влияет на развитие экономики. Свободный труд (в смысле свободы от
эксплуатации) есть характеристика производственных отношений и степень свободы
труда должна приниматься в расчет при характеристике степени совершенства
общественной системы.

Социальное развитие идет в конечном итоге в направлении гармонизации интересов
общества и интересов индивида. Общество и индивид одновременно могут и должны
выступать друг для друга средством и целью. Немецкий философ-просветитель второй
половины XVIII века И. Г. Гердер говорил: "Человечность есть цель человеческой
природы". Не может быть прогрессивной система, подавляющая интересы людей, не
позволяющая развернуться их духовным способностям.

Все прогрессы - реакционны,
Если рушится человек.
(Вознесенский А. Собр. соч. Т. I M., 1983. С. 411)

Гармоничное развитие индивидов, их способностей к творчеству наращивает
духовный, общекультурный потенциал общества, ведет к ускорению нравственного и
культурного прогресса общества.

В философской и религиозно-христианской традиции большое место занимало
представление как о нравственном усовершенствовании человека, так и о росте
добра, об увеличении счастья в мире. Американский социолог второй половины XIX -
начала XX веков Л. Ф. Уорд писал: "Так как конечную цель человеческих усилий
составляет счастье, то истинный прогресс непременно должен быть к нему
направлен. Поэтому прогресс состоит в увеличении человеческого счастья, или, с
отрицательной стороны, в уменьшении человеческих страданий" ("Психические
факторы цивилизации". М., 1897, С. 335). Русский философ XX столетия Н. А.
Бердяев считал, что сущность общественного прогресса - увеличение добра и
уменьшение зла. П. А. Сорокин указывал как на недопустимость игнорирования
счастья, так и на преувеличение его значимости в составе прогресса. Если считать
этот принцип единственным, писал он, то социальное развитие будет иметь целью
выращивание самодовольных и счастливых свиней; а может быть им предпочесть
страдающих мудрецов? Касаясь безоценочных критериев прогресса (дифференциации и
интеграции, принципа экономии и сохранения сил, роста социальной солидарности и
др.), П. А. Сорокин показывал, что без принципа счастья они не позволяют уловить
реального совершенствования общества; введение же принципа счастья в состав
критериев прогресса должно внести поправки, или коррективы в остальные критерии
и дать целостный их синтез. "Все критерии прогресса, какими бы разнообразными
они ни были, - подчеркивал он, - так или иначе подразумевают и должны включать в
себя принцип счастья" ("Социологический прогресс и принцип счастья" // "Человек.
Цивилизация. Общество". М., 1992. С. 511).

Итак, одним из критериев общественного прогресса является увеличение в обществе
счастья и добра (т. е. уменьшение страдания и зла). Мы приходим теперь к общему
выводу относительно критериев общественного прогресса. Такими критериями
являются: 1) темпы роста производства, производительности труда, ведущие к
увеличению свободы человека по отношению к природе; 2) степень свободы
работников производства от эксплуатации; 3) уровень демократизации общественной
жизни; 4) уровень реальных возможностей для всестороннего развития индивидов; 5)
увеличение человеческого счастья и добра.

Удельный вес тех или иных критериев в общем их комплексе неодинаков на разных
этапах социального развития по отношению к одной и той же стране: на каких-то
этапах на первый план может выступать, допустим, экономический критерий или
политический. В настоящее время, как известно, в экономически развитых странах
темпы роста производства все больше оказываются в зависимости от экологической
ситуации; стоит вопрос о "пределах роста" производства; этот критерий должен все
больше уступать место другим критериям. В любом случае для более прогрессивной
общественной системы характерна будет ориентация, прежде всего, на обеспечение
человеческого счастья в обществе. Такая ориентация, причинно воздействуя на
другие стороны общественного развития (экономическую, политическую в том числе),
может дать гармонично развивающуюся систему.

Поскольку в общем комплексе критериев общественного прогресса ведущее место
занимает гуманитарный критерий, постольку этот комплекс в целом может быть
назван гуманитарным критерием.

Для настоящего времени, как и для прошлых эпох, важное значение имеют диссонансы
и противоречия прогресса. Э. Фромм отмечал один из противоречивых моментов
социального прогресса: "технически мы живем в атомном веке, в то время как
большинство людей эмоционально живет в каменном веке, включая большинство тех,
кто находится у власти".

Прогресс, хотя и связывается в нашем представлении с гармоничным развитием,
однако, в нем есть и дисгармонии, и конфликты, и регресс.

Таковы основные критерии прогресса по трем сферам материальной действительности:
системно-структурный - применительно к неорганической природе, функциональный -
по отношению к органическому миру и гуманитарный - по отношению к обществу.

Если теперь переключить внимание на общий универсальный критерий прогресса, т.
е. на критерий, который мог бы быть применен к любой сфере материальной
действительности, то станет понятной трудность его выделения: функциональный не
подойдет к неорганическим системам, а гуманитарный - к системам органической
природы. Более сложное не может быть мерилом более простого, но простое способно
стать фундаментальным, исходным для последующих формообразований. Всеобщий
критерий прогресса, очевидно, должен базироваться на системно-структурном
критерии.

Но представление о системности как критериальном признаке требует пояснения.
Понятие "системный" не охватывает абсолютно все, что есть в системах. За его
пределами ряд других понятий, в том числе "энергетический", "информационный",
хотя, конечно, системы имеют стороны, выражаемые в этих понятиях. В философскую
литературу уже прочно вошло соотнесение функций и развития систем
непосредственно со структурой, с организацией систем и связывается с системным
подходом.

В системно-структурном плане общая тенденция прогресса связана не только с
наращиванием состава элементов системы (хотя это важно), сколько с дальнейшей
дифференциацией системы, ее подсистем, элементов, структуры, с одновременным
усилением интеграции на новых уровнях дифференциации. Происходит аккумуляция
свойств и признаков, их интегрирование, возникновение новых интегративных
свойств системы. Основное содержание предыдущего развития обогащается,
поднимается выше, переходит в высшее.

Что касается роста степеней свободы (как универсального критерия), то нам
представляется, что, во-первых, это явление не тождественно увеличению
функциональных возможностей материальных систем, во-вторых, и то, и другое есть
преимущественно внешние проявления прогресса, во многом зависящие от других
систем, взаимодействующих с данной, что способно влиять на "свободу" и "функции"
и нередко искажать подлинную сущность самой системы и характер ее развития. Уже
не раз встречалось толкование прогресса как достижения "максимально полной
независимости" системы от среды. На это выдвигались веские контраргументы. Так,
указывалось на несостоятельность положения о независимости системы от среды, ибо
они неразрывны; если считать эту независимость критерием высоты организации, то
гораздо большей независимостью от внешней среды обладают, например,
микроорганизмы, нежели высшие организмы. Применительно к обществу это может быть
соотнесено с многими негативными явлениями, например, с тенденцией некоторых лиц
к свободе от правовых законов, норм морали и т.д. По-видимому, трактовка "роста
степеней свободы" как показателя прогресса должна быть теснее связана с
детерминизмом и системным подходом.

Весьма существенно, что в точках перехода от одного состояния к другому
развивающийся объект обычно располагает относительно большим числом "степеней
свободы" и ставится в условия необходимости выбора некоторого количества
возможностей, относящихся к изменению конкретных форм его организации. Отсюда
множественность путей и направлений развития системы (см.: Юдин Э.Г. "Системный
подход и принцип деятельности". М., 1978. С. 190).

Системно-структурный критерий в своем "чистом" виде, применяясь к процессам
неорганической природы, включается затем в качестве основы в систем но-
функциональный критерий, используемый для анализа сферы живой природы, и,
наконец, вместе с ним входит важным компонентом в гуманитарный критерий,
нацеленный на выявление прогресса в социальной действительности. Системно-
структурный критерий относится ко всей материальной и духовной действительности;
при учете же его своеобразного выражения в других сферах он может
квалифицироваться как системный критерий вообще. Следует отметить, что этот
критерий диалектичен; он связан с представлением о противоречиях систем и
заключает в себе этот момент как один из признаков критериальности. Прогресс
неотделим от повышения способности системы и ее частей перестраиваться под
воздействием внешних или внутренних факторов и порождать новые состояния. Это
способность к преодолению противоречий. Как отмечает Г. Климашев-ский,
материальные процессы одной и той же ступени развития или сами определенные
ступени развития материи развиваются прогрессивно, если более поздние процессы
(или ступени) могут разрешить или разрешают внутренние противоречия или основное
противоречие соответствующих предшествующих процессов (или ступеней).

Конечно, преодоление противоречий, не преодолеваемых на предыдущей ступени
развития, имеет место и при регрессе. Но, будучи взятым в единстве с ростом
дифференцированности и интегрирован-ности системы, с ростом многообразия ее
содержания, оно ведет к увеличению мобильности, пластичности системы, к
увеличению ее стабильности, степени свободы от воздействия внешних факторов, к
росту автономности таких систем по отношению к внешним условиям. Одновременно
усиливается взаимосвязь частей и подсистем, уменьшается степень их внутренней
свободы.

Итак, в общий, универсальный критерий прогресса включаются следующие признаки:
увеличение степени дифференцированности (разнообразия) системы, сопряженное с
интегрированностью ее частей, компонентов; усиление мобильности, эффективности и
надежности материальных систем, увеличение их способности преодолевать
противоречия; воспроизведение в расширяющихся масштабах основных функций
системы; рост автономности системы по отношению к внешним условиям; усиление
степени организации, степени целостности системы. Все это - признаки,
объединяемые одним понятием "системный" (или "системно-структурный"). Если все
отмеченные признаки системного критерия прогресса, а к ним могут быть добавлены
некоторые другие, связать с понятием "высший", то прогресс можно определить как
развитие системы от низшего к высшему. Противоположное направление развития -
регресс - в таком случае будет изменением системы от высшего к низшему.

Системный критерий прогресса - основной, но он дополняется другими, например,
если брать живую природу - экологическим критерием, для всей материальной
действительности - энергетическим критерием, а при охвате познавательной сферы -
информационным критерием. Все они находятся под определяющим влиянием системного
критерия.

Прогресс всегда относителен. Для определения того, подчинены ли изменения
прогрессу, нужно устанавливать "систему отсчета", ставить вопрос: по отношению к
чему рассматривается ряд изменений? В результате одно и то же явление может быть
одновременно и прогрессивным, и регрессивным: прогрессивным в одном отношении,
регрессивным в другом. Так, возникновение в органической природе паразитических
форм оценивается как регресс по сравнению с исходными, им предшествовавшими
формами, но в системе органического мира в целом это есть прогресс, связанный с
усложнением взаимоотношений живых организмов, с расширением функциональных
возможностей живого. Прогресс не абстрактен, но всегда конкретен, для его
выявления требуется конкретный анализ. Прогресс, как уже отмечалось, связан с
регрессом. И не только в том плане, что восходящая ветвь развития материальных
систем рано или поздно переходит в нисходящую ветвь. Помимо этого, сама
прогрессивная ветвь может совмещаться с временными отступлениями назад (как в
случае контрреволюции в социальной области) или иметь возвраты на более высокой
ступени развития (во всех случаях проявления спиралевидной формы развития).
Прогресс связан с регрессом еще и "вертикально", когда общий прогресс системы
включает в себя регресс отдельных элементов, структур, функций. Диалектика
реального такова, что каждый шаг в осуществлении возможностей, расширяя их
диапазон в одних направлениях, закрывает возможности в других.

Из изложенного видно, что нет "чистого", т.е. никак не связанного с регрессом,
прогресса (как нет и "чистой" ветви нисходящего развития).

Прогресс всегда связан также с круговоротами (элементов, условий), с
механическими движениями; не исключает реальный прогресс и хаотичности в
отдельных сторонах материальных систем. Однако в прогрессе все эти изменения и
образования подчинены главной тенденции развития материальной системы. В свою
очередь, прогресс одной материальной системы, включенной в систему большего
масштаба, может оказаться лишь стороной нисходящей ветви развития или
круговорота системы большего порядка.

В проблему прогресса в качестве одного из ее аспектов входит вопрос о формах
прогрессивного развития. Исследователи сходятся в том, что формы такого развития
(по отношению к социальным явлениям) разнообразны. Выделяются: линейная (или
лестнично-поступательная) форма, спиралеобразная, веерная, волновая и др.

Пример веерной концепции развития - концепция исторического круговорота
цивилизаций английского историка и социолога А. Д. Той-нби (1889 - 1975). Как он
установил, в истории человечества была 21 цивилизация; из них 13 основных;
каждая проходила стадии возникновения, надлома и разложения, после чего
погибала. К настоящему времени, считает он, имеется 5 основных цивилизаций:
индийская, китайская, исламская, русская и западная. В любой из них имеется
прогресс в духовном совершенствовании, в религиозных верованиях и т.п. В
концепции А.Д. Тойнби некоторые критики усматривают круговороты. Однако,
цивилизационный путь у него по форме ничем существенным не отличается от
геологических этапов в развитии Земли; и если мы линейность в таком развитии не
считаем круговоротом, то неверным будет его точку зрения относить к
недиалектическим "кру-говоротным" построениям. Его представление об отдельных
цивилизациях действительно "линейно" (до определенной точки происходит
поступательно-прогрессивное развитие), а в другой системе отсчета - в рамках
всего общества - оно "веерное":

Можно подумать над вопросом: а не относится ли к этому типу прогресса развитие
философии? Мы здесь имеем множество отдельных направлений, формирующихся на
основе разных познавательных способностей человека (точнее, вследствие
реализации в большей степени каких-то одних способностей) и своеобразного
видения мира, обусловливаемого также социокультурными факторами. Какие-то
концепции устаревают, сходят со сцены, а какие-то набирают силу. Взаимовлияние
концепций, как и цивилизаций, не снимает проблему качественной специфичности
каждой из них, их относительно автономного движения.

Вместе с тем "веерность" не исключает синтетической картины ни общества, ни
историко-философского процесса.

Имея в виду общий взгляд на историю, С. Л. Франк отмечал, что единственно
возможный смысл истории заключается в том, что ее конкретное многообразие во
всей его полноте есть выражение сверхвременного единства духовной жизни
человечества. "Как биография отдельного человека имеет свое назначение... в том,
чтобы через нее постигнуть единый образ человеческой личности во всей полноте ее
проявлений, от младенчества до самой смерти, так и обобщающее, синтезирующее
понимание истории может состоять только в том, чтобы постигнуть разные эпохи
жизни человечества как многообразное выражение единого духовного существа
человечества. Философия истории есть конкретное самосознание человечества, в
котором оно, обозревая все перипетии и драматические коллизии своей жизни, все
свои упования и разочарования, достижения и неудачи, научается понимать свое
истинное существо и истинные условия своего существования" ("Духовные основы
общества". С. 30).

Одной из форм прогресса является восходяще-волновое развитие. Согласно концепции
волнообразного прогресса, материальная система вначале развивается интенсивно,
затем темпы развития ослабевают в результате ограниченных возможностей
структуры, наступает период движения как бы по плато, затем начинается спад
развития; отсюда - два варианта будущего: либо структуры претерпевают
трансформацию и дают начало новому, более быстрому развитию, либо, если их не
трансформировать, система будет деградировать и в конце концов разрушается.
Количество волн в таком прогрессе зависит от возможных вариантов структур.

При развитии системы может происходить видоизменение формы прогресса под
влиянием не только внутренних, но и внешних условий. Речь идет, разумеется, не о
мире в целом, а о конкретных материальных системах, в данном случае об обществе.

Обратим внимание на одно из научных исследований. В начале XX века было
установлено влияние космических факторов на развитие общества и жизнь людей. В
книге А.Л. Чижевского "Физические факторы исторического процесса" (Калуга, 1924)
были обобщены результаты многих исследований. Факты показывали, что ритмы
солнечной активности воздействуют на динамику эпидемий, урожаев, на социальные
события (возникновение революций, войн и т.п.). А. Л. Чижевский отмечал: "В
свете современного научного мировоззрения судьбы человечества, без сомнения,
находятся в зависимости от судеб Вселенной". Периодичность мощного воздействия
Солнца на человечество в среднем составляет 11 - 12 лет. В качестве иллюстрации
такой зависимости можно вспомнить отечественную историю: 1905, 1917, 1929, 1941
годы. "Мы должны помнить, - писал А.Л. Чижевский, - что влияние космических
факторов отражается более или менее равномерно на всех двух миллиардах
человеческих индивидов, ныне населяющих Землю, и было бы преступно игнорировать
изучение их влияния, как бы тонко и неуловимо с первого взгляда оно ни было. В

наступление максимума солнцедеятельности. Если допустить существование периода в
60 лет (Young) или в 35 лет (Lockyer), которые присоединяются к основному
колебанию в 11 лет, то ближайший будущий максимум должен быть особенно
напряженным (maximum maximorum), ибо максимум 1870 года отличался большою силою.
По всему вероятию в эти годы произойдут, вследствие наличия факторов социально-
политического порядка крупные исторические события, которые снова видоизменят
географическую карту" (с. 69).

В связи с вопросом о прогрессе встает проблема развития духа, включающая вопрос
о том, конечен или бесконечен прогресс человеческой цивилизации.

Научная философия, в принципе, не ставит пределов прогрессу духа, за исключением
одного: дух всегда будет находиться во взаимозависимости с природой; материя
неисчерпаема, бесконечно и ее познание, которое в своем поступательном развитии
может приближаться к абсолютному раскрытию ее разнообразия, но при постоянном
росте объема истинной информации все же никогда не будет в состоянии охватить
бесконечную природу полностью. Всегда останется область непостижимого.

Современная космология не отрицает неизбежности гибели Солнечной системы, более
того, существуют модели Вселенной (точнее, известной нам части Вселенной),
согласно которым должны погибнуть и Солнечная система, и галактика. Открытие в

истолкованное под углом зрения эффекта Допплера и имевшее следствием признание
удаления галактик с огромной скоростью, близкой к скорости света, послужило
толчком к созданию многих моделей Вселенной - "расширяющейся", "осциллирующей",
"инфляционной" - полагающих началом расширения сингулярное состояние материи и
возврат Вселенной к этому состоянию, исключающему не только все живое, но даже
молекулярный и атомарный уровни организации материи.

В последние десятилетия, однако, в представлениях о Вселенной происходят
глубокие изменения. Все более укрепляется мнение о недопустимости
экстраполировать наблюдаемую исследователями часть Вселенной на "Вселенную
вообще"; тем самым снимается проблема сингулярности материи. Все больше доводов
обретает концепция осциллирующей Вселенной, такая ее разновидность, которая
отвергает сингулярность также для метагалактики, признавая расширение и сжатие
до иного предела. В общем вырисовывается картина постоянного изменения,
постоянного движения галактик, но не гибели всей их системы.

За прошедшее столетие в качестве теоретической, а затем и практической встала
проблема выхода человека в космос. Освоение космоса необходимо не только для
дальнейшего развития общества на Земле. Оно необходимо и в целях обеспечения
бесконечного развития самого человечества. Ставится вопрос о создании
принципиально новых ракетных двигателей - ионных, плазменных, фотонных, о
создании межзвездных и даже межгалактических кораблей, достигающих около-светных
скоростей. Выдвигаются планы преодоления сверхперегрузок, в которых окажется
человеческий организм на начальном этапе такого полета. С опорой на теорию
относительности Е. Зенгер показал, что, имея новую технику, человек сможет в
пределах своей индивидуальной жизни попасть в практически сколь угодно
отдаленную область Метагалактики. Предполагается, что если освоение Солнечной
системы займет около тысячи лет, то для освоения галактики потребуется от одного
до десяти миллионов лет. Так что если принять, что Солнечная система будет
функционировать еще примерно 5 - 6 миллиардов лет (для галактики 10 миллиардов),
то для человечества при оговоренных и других условиях не исключается полностью
возможность миграции на другие звездные системы или другие галактики.

Такая возможность, однако, перечеркивается угрозой гравитационного коллапса,
представление о котором содержится в современных моделях расширяющейся и
пульсирующей Вселенной. Но в последние десятилетия появились данные, вызывающие
сомнение в правильности интерпретации смещения в спектрах галактик к красному
концу на основе эффекта Допплера. Этот феномен может быть объяснен как следствие
уменьшения энергии и собственной частоты фотонов при движении их в течение
многих миллионов лет в межгалактическом пространстве, в результате
взаимодействия с гравитационными полями, фоном нейтрино, не наблюдаемой пока
материей. Кроме того, установлено аномально высокое красное смешение в
спектральных линиях квазеров; если бы такое смешение было обусловлено эффектом
До-пплера, то скорость удаления квазеров в 2,5 - 2,8 раза превышало бы скорость
света. Все это, как и неясность возникновения сингулярности, характера
пребывания физической материи в этом состоянии, причин большого взрыва и т.п.,
меняет характер представления о Метагалактике и Вселенной и усиливает аргументы
в пользу предположения о возможности бесконечного существования мыслящего духа.

Не исключается возможность в крайне отдаленном будущем установления
преемственности в развитии ряда однопланетных или одно-звездных цивилизаций и
слияния духовных систем планетного масштаба в единый поток интеркосмического
сознания.

Такая возможность маловероятна, близка к нулю, но не исключена полностью. Если
она реализуется, то мыслящий разум, имея начало в конкретных природных системах
и обладая также "границей" в смысле невозможности встать над природой, обретет
новое измерение и перед ним откроется перспектива бесконечного, в принципе,
существования. Как писал Гегель, "природа самого конечного состоит в том, чтобы
выходить за свои пределы... и становиться бесконечным".

Итак, у цивилизации, у мыслящего духа, существующего на Земле, имеется две
возможности: одна - прекращение существования под влиянием внешних или
внутренних причин и другая - обеспечение бесконечного прогресса.




Приложение

Философия в условиях тоталитаризма

Уже давно была подмечена связь между степенью развития философии и даже ее
существованием и степенью развития политической свободы в обществе. Об этом
писали и в античную эпоху, и во времена феодалистского абсолютизма и в последние
столетия. Известный немецкий философ Ф. Гегель подчеркивал, что вследствие
"общей связи политической свободы со свободой мысли философия выступает в
истории лишь там и постольку, где и поскольку образуется свободный
государственный строй...Философия поэтому начинается лишь в греческом мире"
(Соч. Т. 9. М., 1932. С. 89). Верность подобных зависимостей в нашем столетии в
известном отношении подтверждена расцветом философской мысли Российского
Зарубежья (Н.А. Бердяев, С. Л. Франк, П. А. Сорокин и др.), волею судеб
оказавшейся после революции практически независимой ни от большевистской
прессинговой цензуры, ни от политических установок стран, где они вынуждены были
пребывать.

Наряду с этим XX век принес человечеству многочисленный тоталитаризм, из
которого наиболее жестокими были диктаторский режим Б. Муссолини в Италии (1922
- 1943), гитлеровский фашизм Германии ЗО-х - начала 40-х гг. и сталинская
диктатура 30-х - начала 50-х годов в СССР.

Из пяти характерных признаков, выделенных в тоталитаризме Реймо-ном Ароном,
обратим внимание на тот, который в наибольшей степени включает в свой зловещий
оборот и ученых, и философов: "В связи с тем, - указывает он, - что любая
деятельность стала государственной и подчиненной идеологии, любое прегрешение в
профессиональной сфере сразу же превращается в прегрешение идеологическое.
Результат - политизация, идеологизация всех возможных прегрешений отдельного
человека и, как заключительный аккорд - террор, одновременно политический и
идеологический" ("Демократия и тоталитаризм". М., 1993. С. 231). С этим
признаком тесно связан первый - возникновение тоталитаризма в режиме,
представляющем какой-то одной партии монопольное право на политическую
деятельность. В тоталитаризме все его признаки взаимосвязаны. "Определяя
тоталитаризм, - пишет Р. Арон, - можно, разумеется, считать главным
исключительное положение партии, или огосударствление хозяйственной
деятельности, или идеологический террор. Но само явление получает законченный
вид только тогда, когда все эти черты объединены и полностью выражены" (там же).
Тоталитаризму свойственно создание организаций в сфере культуры, образования,
производства и т.п.), являющихся проводником идей политической партии в ряды
"беспартийных"; для него характерно измышление мифа о "врагах народа", "врагах
нации" и т.п.

Остановимся на некоторых явлениях тоталитаризма в СССР. Он открыто проявил себя
в сфере духовной культуры уже в конце 20-х годов (а не в 1936 - 1938 гг., как
это было принято считать после 1956 г.). В области духовной культуры
тоталитаризм заявил о себе особенно широко и неприкрыто в самом начале 30-х
годов.

Предварительно надо все-таки сказать, что после революции 1917 г. В. И. Ленин и
тогдашнее ядро партии, пошедшее на далеко не демократический акт высылки из
России большой группы философов (1922 г.), в целом относились к науке и научным
кадрам, особенно естествоиспытателям, бережливо. В. И. Ленин неоднократно
указывал на необходимость "привлечь всех до последнего (ибо их у нас невероятно
мало) буржуазных, т. е. воспитавшихся в буржуазной обстановке и усвоивших плоды
буржуазной культуры, специалистов..." (т. 40. С. 143). Отстаивая эту политику,
он подчеркивал: "Если все наши руководяшие учреждения, т. е. и Компартия, и
Соввласть, и профсоюзы, не достигнут того, чтобы мы как зеницу ока берегли
всякого спеца, работающего добросовестно, со знанием своего дела и с любовью к
нему, хотя бы и совершенно чуждому коммунизму идейно, то ни о каких серьезных
успехах в деле социалистического строительства не может быть и речи" (т. 44. С-

естествоиспытателями довольно успешно осуществлялся на практике.

В декабре 1929 года Сталин выступил с речью "К вопросам аграрной политики в
СССР" на конференции аграрников-марксистов, в которой подверг разносной критике
как "антимарксистские" и отстающие от колхозной "антикулацкой лавины" многие
теории, в том числе, бухаринскую теорию равновесия, а также тех практиков,
головы которых "засорены" этими и другими "буржуазными" теориями; ставилась
задача срочно привести в соответствие теорию (как отстающую от практики) с самой
практикой. Эта установка Сталина была немедленно перенесена на другие науки, в
том числе на философию, где был обнаружен правый политический уклон
("механицисты") и левый политический уклон ("меньшевиствующие идеалисты"). Как и
экономистам, философам этих "направлений" ставилось в вину "отставание от
практики", а также "вредительство" в строительстве социализма. Да и все научные
кадры после речи Сталина стали делиться по политическому признаку - на "друзей",
"врагов" и "нейтральных". Сам Сталин многократно говорил об этом, но с большей
откровенностью и с попыткой аргументировать как-то свою точку зрения он выступил
позднее, на XVIII съезде партии в 1939 году (см. об этом: Сталин "Вопросы
ленинизма", 1952 г. стр. 646 - 648). Согласно этой "теории" "друзья" связывались
с малоквалифицированной частью, а "враги" - с высококвалифицированной частью
интеллигенции ("специалистов"), т. е. фактически была направлена против ведущих
ученых. С такой "теорией" тесно была связана реальная практика. Не без ведома
Сталина один из его верных содеятелей Каганович выступил в середине 1930 г. на
очередном съезде партии и провозгласил положение, звучавшее как инструкция всему
партийному аппарату: лучшие элементы из специалистов перевоспитать, привлечь на
свою сторону, выгнать негодных и вредных, расстрелять, выслать на Соловки тех,
кто занимается вредительством и срывает наше социалистическое строительство,
поставить взамен их наши пролетарские кадры. Итак, уже к 1930 году политическая
стратегия сталинизма по отношению к научной интеллигенции (в том числе
философам) и определение мер к "врагам" и "политически нейтральным" была
достаточно недвусмысленно сформулирована и обнародована.

Начался поиск вредителей, результаты этого поиска заполонили газеты, журналы.

Вот, к примеру, статья Э. Кольмана в журнале ЦК партии "Вредительство в науке",
(Несколько слов о самом Эрнесте Кольмане. Родился он в 1892 г. в Праге, там же
получил математическое образование. Бывший военнопленный. В 20-х годах - сначала
партработник в Сибири, затем в Москве с 1929 г. до марта 1931 г. работал в
Агитпропе ЦК, поставлен ЦК во главе самого крупного центра в СССР по разработке
философско-методологических проблем науки - Ассоциации институтов естествознания
Коммунистической академии, заменив после снятия с этого поста О. Ю. Шмидта за
"ошибочное руководство". Одновременно стал главным редактором журнала
"Естествознание и марксизм". В 1936 - 1938 гг. заведовал отделом науки
Московского горкома ВКП(б). Справедливости ради надо отметить, что в конце 40-х
годов Э. Кольман сам подвергся репрессиям. Позже выехал в Швецию. В своих
мемуарах конца 70-х годов выступил с "покаянием" по поводу своей бывшей
идеологической позиции.)

В начале 30-х годов Кольман провозгласил положение о том, что "философия,
естественные и математические науки так же партийны, как и науки экономические
или исторические", и был рупором проведения этого положения в жизнь. Он заявлял
о "прогрессирующем" загнивании науки на Западе, о "ее неспособности разрешить ту
или иную конкретную проблему". В упомянутой статье ("Вредительство в науке") он
писал, в частности, что "подмена большевистской политики в науке, подмена борьбы
за партийность науки либерализмом тем более преступна, что носителями теорий
являются маститые профессора". Далее следовали "махист Френкель в физике",
"виталисты Гурвич и Берг в биологии", "Кольцов в евгенике", "Вернадский в
геологии", "Егоров и Богомолов в математике", - все они, по утверждению
Кольмана, "выводят" каждый из своей науки реакционнейшие социальные теории"
("Большевик", № 2, 1931, 31 января, стр. 78). Профессор С. Вавилов, как указывал
Кольман, фактически неверно и вразрез со взглядами Энгельса противопоставляет
Галилея Кеплеру, а философ В.Ф. Асмус зачисляет категорию "вероятность" "или по
штату провидения божия, или имманентно творящей человеческой головы". Главный
редактор журнала "Охрана природы" Н. Подъяпольский, после Октября 1917 г.,
подготавливавший декрет об охране природы, был ошельмован Э. Кольманом за то,
что предлагал объявить Ямскую степь заповедной. Примечателен комментарий к
словам Н. Польяпольского: "Первобытностью веет, и уносишься мыслями в
доагрикуль-турное прошлое края". Э. Кольман заключал: "Вот именно, "охрана
природы" становится охраной от социализма". И еще он обобщал: "Таким образом,
сущность всех вредительских теорий одна и та же. Иначе и быть не может - цель у
вредителей всех мастей одна: срыв нашего социалистического строительства,
реставрация капитализма" (там же, стр. 75). Какой, оказывается, в СССР был
широкий набор вредительств! Чем это не политический "наукообразный" донос в
соответствующие государственные и партийные органы?

Одним из приводных ремней от этих органов к массам политически нейтральных
ученых оказалась крупная по тем временам организация ВАРНИТСО (Всесоюзная
ассоциация работников науки и техники для содействия социалистическому
строительству). Вначале эта организация, действительно, способствовала
установлению мировоззренческого союза ученых. Ее возглавлял биохимик А. Н. Бах.
Но с конца 20-х годов она резко повернула в сторону политизациии ученых и,
подобно руководству партии, вместо лозунга "Кто против буржуазии, тот с нами",
выдвинула лозунг "Кто не с нами (т. е. кто не со сталинистами. - П. А.), тот
против нас".

Эта организация имела свой печатный орган "ВАРНИТСО", а во многих вузах и НИИ
своих представителей и даже свои "ячейки". Укрепляло ее общественный престиж то,
что многие из них выдвигались на руководящие посты, получали не без
покровительства высокие научные звания (А. Н. Бах с 1929 г. - академик АН СССР,
ботаник Б. А. Келлер - академике 1931 г., он же стал и руководителем Секции
научных работников Рабпроса, и т.п.).

Журнал "ВАРНИТСО" оказался заполненным статьями политических сторонников А. Н.
Баха. Вот, к примеру, статья биолога А. Немилова (№ 1, 1930). Он подразделил
всех ученых - тех, кто "против нас" на 4 группы, у каждой из которых - свои
приемы борьбы с социализмом. Он указал, в частности, на то, что подавляющая
часть профессоров физико-математического факультета Ленинградского университета,
а также втузов, используют "опасный" прием - совершенно не упоминают на своих
занятиях о марксизме как методе. А. Немилов заявлял: нам необходимо, прежде
всего, "взять под обстрел" исследовательские институты, научные общества "ибо
некоторые из них являются миниатюрными Академиями наук в смысле укрывательства и
организации чуждых элементов и имеют своих Платоновых и Ольденбургов.
Необходимо, далее, повести ожесточенную идеологическую борьбу с правой
профессурой и показать перед лицом широкой советской общественности, что
представляет собой та наука, которую они представляют. Для этого надо будет
регулярно ставить на открытых собраниях с привлечением представителей
пролетарской общественности отчетные научные доклады видных представителей
правой профессуры и сопровождать их критическими содокладами членов ВАРНИТСО и
Секции научных работников..." (стр. 17).

Возьмем еще одну статью того же года - статью профессора В. Коровина. Характерен
заголовок: "Ученые вредители и задачи ВАРНИТСО". Автор директивен:
"Представляется совершенно бесспорным, что полити-' ческое и всякое иное
перевоспитание вредителей - задача априорно бесполезная, чтобы не сказать
вредная, как питающая различные иллюзии от толстовских и вплоть до донкихотских.
Единственный способ обращения с вредителями - не проповедь обращения, но
изоляция - и физическая и общественная. Задача ВАРНИТСО здесь - не в заклеймении
обнаруженного вредительства ... но в предупреждении и сигнализировании
вредительств назревающих. Первое для этого условие - максимальная зоркость и
неослабная бдительность. Брошенный одним из членов нашей Ассоциации... на
совещании работников здравоохранения крылатый лозунг: "В деле раскрытия
вредительств вызвать на соревнование ОГПУ отнюдь не является ни красным словцом,
ни тем более парадоксом" (ж-л "ВАРНИТСО", 1930, № 9 - 10, стр. 22 - 23).

Теперь мы знаем: немало нашлось желающих (из тех, кто причислял себя к ученым)
вступить в это "соревнование", которое длилось затем почти четверть века.

Эстафету ВАРНИТСО вскоре подхватил пришедший ему на смену журнал "Фронт науки и
техники", главным редактором которого по-прежнему оставался А. Н. Бах. Со
страниц этого журнала в 1931 году прозвучал тезис об обострении классовой борьбы
и в науке по мере успехов в строительстве социализма в СССР. Эта установка
реализовывалась, в частности, на собраниях студентов, молодых преподавателей и
заводской "общественности", обсуждавших и осуждавших политические взгляды и
мировоззрение "буржуазных" ученых. Была развернута кампания по переизбранию
профессоров (среди старейших ученых, взгляды которых были осуждены, оказался,
например, и известный химик, профессор 1-го МГУ Н.Д. Зелинский). От многих
"немарксистов" требовали, чтобы они в течение ближайших дней отказались от своих
прежних убеждений и письменно заявили бы о своем переходе на марксистские
позиции. Химик профессор Раковский на одном из обсуждений заявил: теперь такой
момент, когда нужно выбирать между жизнью и смертью, а всякий, конечно, выберет
жизнь.

Для дискредитации "не поддающихся" ученых шли порой на прямой подлог: если тот
не говорил явно антимарксистски, но мог иметь какие-то свои политические
суждения, то его научно-философские статьи публиковались так, что автор статей
их почти не узнавал, не узнавали и объективно мыслящие читатели, уже знакомые с
его работами. Вот один только пример: философ А.М. Деборин, сам недавно
подвергнутый бичеванию за "мень-шевиствующий идеализм" и некогда возмущавшийся
тем, как недостойно выискивалась и создавалась его "идеалистическая концепция",
решил вдруг (насколько мне известно, - под определенным давлением ЦК партии. -
A. П.) выступить против академика В. И. Вернадского - по проблеме времени
(политические основания для издевательств вроде имелись: академик был когда-то
членом ЦК кадетской партии, после 1918 года часто выезжал за границу). Но как
критиковал его А. М. Деборин? - Сравните статьи того и другого, хотя бы цитаты,
приводимые А. М. Дебориным из статьи, принадлежащей В. И. Вернадскому. Вот один
пример фальсификации: у B. И. Вернадского в статье "Проблема времени в
современной науке" говорилось, что значительная и все растущая часть знания
"является бесспорной общеобязательной для всех проявлений жизни, для каждого
человека". Речь шла, как это видно, только о проявлениях человеческой, разумной
жизни. Деборин же дает вроде бы чуть-чуть подправленную мысль, но ее суть уже в
другом - "Чистейшей мистикой является утверждение, что значительная часть знания
является общеобязательной для всех проявлений жизни, т. е. вплоть до infusoria".
Отсюда - обвинения академика В. И. Вернадского в витализме, идеалистическом
бергсонианстве и прочих антимарксистских грехах.

Фактов фальсификации научных положений, подобных только что приведенному, было
не так мало, и они касались не только философских текстов, но также текстов
многих других наук: генетики, физики, химии, математики и т.п. При этом почти
никто из "нападавших" не вспоминал про научность или объективность, но везде
звучали требования "беспощадно бороться с вредительством" и т.д.

Круто изменился характер дискуссии, проходившей в 20-е годы (о ней см.: Алексеев
П. В. "Дискуссия с механистами по проблеме взаимосвязи философии и
естествознания (вторая половина 20-х годов)" // "Вопросы философии", 1966, № 4;
"Диалектики и механисты" // Словарь "Русская философия". М., 1995). Если сначала
эту внутринаучную и философскую дискуссию можно было (хотя и несколько условно)
считать "свободной", то с лета 1930 г., когда была опубликована в "Правде"
"статья трех" -Митина, Ральцевича, Юдина, и особенно с конца 1930 года - после
беседы Сталина с бюро ячейки Института Красной профессуры, философии и
естествознания (при обсуждении этой беседы первым докладчиком был М. Б. Митин).
Она стала носить явно антидемократический, политизированный характер. Профессор
Я. И. Лифшиц, подобно многим другим политизированным ученым, относительно
спорящих сторон по философским проблемам медицины писал: представители
меньшевиствующего идеализма и механицизма являются агентами троцкизма и правого
уклона в медицинском лагере" ("Диалектический материализм и медицина" //
"Врачебное дело", 1931. № 19 - 20. Стб. 1001). Происходило насаждение
политического антагонизма в философии и всей науке. Предпринимались попытки
превратить философию в придаток политической партийной линии, в служанку
политики. Наука, как и философия, насильственно превращалась в военизированный
"фронт". Устанавливалась единозначная связь: "диктатура пролетариата (одна
политика)" - "монополизм одного направления в науке" - "диктатура одного
направления в философии". Приведем несколько подобных положений. И. И. Презент,
осваивавший "новую" биологию Т.Д. Лысенко и ставший политическим и
методологическим его советником (он кстати, никогда не был философом), заявлял:
"Всякая истина классова... всякая научная теория классова" ("Классовая борьба на
естественно-научном фронте". М.; Л. 1932, стр. 7). "Классовая борьба находит
всегда политическое выражение в борьбе партий, а на фронте науки - в борьбе
направлений" (Л. Звонов. "Партийность философии", Л., 1932. С. 30). "В классовом
обществе всякая теория, наука и философия так или иначе... прямо или косвенно,
сознательно или бессознательно связаны с практикой классовой борьбы и так же
прямо или косвенно, сознательно или бессознательно в классовом обществе всякая
наука и философия защищают интересы того или иного класса. Вот почему... борьба
течений в науке и философии, которой заполнена их история, есть по существу
борьба партий, защищающих и выражающих интересы и мировоззрение стоящих за их
спиной классов" (Т. Ищенко. "Краткий философский словарь". М; Л., 1931. С. 134).
Несколько ранее (1929) аналогичное хотя и несколько иное по форме положение уже
встречалось в печати: "Диктатура марксизма есть руководство марксизмом всей
областью строительства, жизни и знания, в частности, всей областью научного
исследования" (Г. К. Баммель. "На философском фронте после Октября". С. 183). В
начале 30-х положение о диктатуре марксизма в философии и науке оказывались
опасным даже ставить под сомнение.

Тоталитаризм заставил даже переводчиков философских текстов Маркса и Энгельса с
немецкого языка служить укреплению "монолитности" режима. Например, в
"Диалектике природы" Ф. Энгельса написано: "Какую бы позу ни принимали
естествоиспытатели, над ними властвует философия.

Вопрос лишь в том, желают ли, чтобы над ними властвовала какая-нибудь скверная
модная философия, или же они желают руководствоваться такой формой
теоретического мышления, которая основывается на знакомстве с историей мышления
и ее достижениями" (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 20. С. 525). В начале же 30-х
годов эта цитата Ф. Энгельса переводилась совсем по-другому: "Как бы ни
упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы" (цит. по изд. 1931 г.,
стр. 134). Несогласие с этим положением в теории или на практике могло
истолковываться тотчас как "антимарксизм". Кому-то уж очень хотелось, чтобы
устами Ф. Энгельса функции единого мировоззренческого и политического
руководства естествоиспытателями были бы переданы философам, а от их лица -
"самому выдающемуся" философу - Сталину.

Если считать, что с 1930 года "выдающимся" был М. Б. Митин со своими ближайшими,
столь же молодыми друзьями, едва лишь окончившими курсы Института Красной
профессуры, то следующее его признание не оставляет никакого сомнения в том, кто
же был тогда "самым выдающимся". М.Б. Митин признавал в 1936 году в сборнике
своих статей "Боевые вопросы материалистической диалектики" (а это были статьи,
в основном "разоблачающие вредительство" в философии и ставившие перед
поколением "новых философов" новые партийные задачи): "Все работы этого
сборника, - писал он, - проникнуты одним стремлением, одной мыслью, одним
желанием: как можно лучше осмыслить и воплотить в жизнь указания ...товарища
Сталина по философским вопросам. И в критической части, и в части положительного
рассмотрения актуальных проблем марксистской философии я руководствовался одной
идеей: как лучше понять каждое слово и каждую мысль нашего любимого и мудрого
учителя товарища Сталина и как их претворить и применить к решению философских
вопросов. И если хоть в какой-нибудь мере мне это удалось, я буду считать свою
задачу выполненной" ("Боевые вопросы материалистической диалектики". М., 1936.
С. VIII).

Каков же был характер "претворения" указаний Сталина - мы уже видели на фактах,
касающихся обсуждений на собраниях с привлечением заводской молодежи
мировоззрений старейших ученых, на фактах "разоблачений вредительств".

В 60-х годах, еще будучи аспирантом и собирая материал для диссертации, я (П.
А.) встречался с членом-корреспондентом АН СССР А. А. Максимовым, являвшимся в
начале 30-х годов одним из активных деятелей "нового курса" в философии и в
естествознании. Он познакомил меня с рукописью своих воспоминаний,
предназначенной для сдачи в Архив АН СССР (Московское отделение). В ней
сообщалось, в частности, что в начале 30-х годов в Ассоциации институтов
естествознания Коммунистической академии "по указанию свыше" создавались
"политическо-методологаческие бригады" из молодых естественников и философов, в
особенности из тех, кто, окончив какой-либо медицинский или технический
институт, повышали затем свою квалификацию путем краткого обучения философии в
ИКП философии (замечу: этим путем шли в философию и многие известные
впоследствии своими крупными работами ученые - Кедров, Яновская, Валескалн и
др.). Создаваемые "методологические" бригады имели своей задачей проверку
методологической (на самом деле политической) работы коллективов вузов и НИИ,
выявление ошибочных концепций и определение новых путей их деятельности. Эти
бригады тогда окрестили "бригадами скорой методологической помощи ученым".
Главным вдохновителем этих бригад, по его утверждению, были Митин и Кольман.
(Следствием деятельности таких бригад было понижение в должности, увольнение с
работы и мн. др.)

В числе негативных последствий деятельности этих "руководителей" в течение 2 -
3-х лет были закрытие философского и естественно-научного отделений Института
красной профессуры, Ассоциации институтов естествознания Комакадемии, закрытие
журнала "Естествознание и марксизм" и т.п. Особо следует отметить: политическое
давление на философов и естествоиспытателей вело к дискредитации философии и
идеи союза философии и естествознания. В печатных выступлениях все больший
удельный вес стали занимать вульгаризаторские и упрощенческие построения как
ответ на требование "перестроить" свою науку на основе марксистской методологии.
Упрощенчество проявилось в публикациях в журналах на темы: "Диалектический
материализм и пол новорожденного", "За чистоту марксистско-ленинского учения в
хирургии", "Материалистическая диалектика и рыбное хозяйство", "О марксистско-
ленинской теории в кузнечном деле" и т.п. "Руководство" давало установки на
непосредственное связывание частных вопросов с диалектическим материализмом. Вот
один из конкретных примеров реализации "установок": журнал "Советский вестник
венерологии и дерматологии", заявлял, что он стремится "все вопросы, им
освещаемые, ставить под углом зрения диалектического материализма" (1932, № 1 -
2, стр. 1). (Против такой волны вульгаризаторства в 1932 г. в газете "Правда"
выступил зав. отделом культуры ЦК ВКП(б) И. А. Стецкий. Однако, в этой статье не
было фамилий ни Митина, ни Кольмана. Некоторая "беззубость" снизила
эффективность статьи. Но она свидетельствует, помимо прочего, о попытках
некоторых работников ЦК как-то вмешаться в развертываемую компанию и несколько
ограничить диктатуру "марксизма". К сожалению, подобные выступления не
подкреплялись другими действиями ЦК. Сам же А. И. Стецкий впоследствии был
репрессирован. Содержание этой статьи недавно переопубликовано - см. журнал
"Философские науки". 1991. № 3.)

Под "руководством" Митина развертывалась борьба не только против конкретных
философов, но и против целых научных дисциплин. В их число попала и формальная
логика. В изданной под его руководством книге "Диалектический и исторический
материализм" (1934) написано: "Формальная логика всегда была опорой религии и
мракобесия. Становится ясной враждебность и непримиримость диалектики и
формальной логики" (стр. 223). "Адвокатам формальной логики, доказывающим якобы
"по Энгельсу", что формальная логика пригодна в обыденной домашней обстановке,
нужно ответить: с этой домашней бытовой обстановкой, для которой хороша и
формальная логика, мы боремся не менее, чем с ее логическим продуктом. Мы
коренным образом перестраиваем быт, поднимая его до уровня великих задач
социалистического строительства. Новый социалистический быт будет наряду со
всеми процессами борьбы и социалистической перестройки жизни вырабатывать
диалектическое мышление" (стр. 224). "Метафизика и формальная логика в советских
условиях являются методологической основой и правого и "левого" оппортунизма и
контрреволюционного троцкизма" (стр. 225).

Не нужно, однако, думать, будто одни только философы наносили вред науке. Таких,
как политизирующие естественники было намного больше. И дело не только и не
столько в близости некоторых из них к деятелям аппарата ЦК партии (или, в худшем
случае, МК партии). Небольшой горстке философов (после репрессий против
философов-"уклонистов" их становилось все меньше). Дело, наверное, в обширности
самого поля науки и необходимости руководству партии и Сталину везде иметь еще
свои внутринаучные "культы личности", "единственные направления". Не случайно со
страниц специальных журналов появлялись заявления типа утверждения В. Р.
Вильямса, будто только его (и никакие другие) севообороты являются "типично
социалистическими". Именно подобные, а не противоположные направления (в данном
случае Тулайкова и Прянишникова) получали официальную поддержку.

Одной из наук, которой больше всех, наверное, досталось за "буржуазность",
"метафизику" и "идеализм", и даже за то, что она, видите ли, вообще и не наука,
была генетика. Вот посмотрите, что говорил о ней отнюдь не философ, а специалист
биолог профессор С. Н. Ковалевский еще до Лысенко: "Теория гена приводит к
признанию "творца" органического мира, т. е. Бога. Она как нельзя больше
соответствует современному направлению западно-европейской (буржуазной) науки,
стремящейся согласовать науку с религией в противовес большевизму... трудно
понять как марксизм может мириться с теорией гена... Неправильно генетику
называть "дрозофильской наукой". Правильное ее название должно быть не наука, а
"дрозофильская забава". Она создана пресытившейся жизнью золотой верхушкой
американской буржуазии, нашедшей в выращивании уродцев дрозофилы новый источник
нервного возбуждения. Если раньше денежная аристократия строила дворцы для
любовниц и ради любовных утех, то импотентная в этом отношении указанная выше
прослойка американской буржуазии строит дворцы для щекочущих нервы занятий с
выведением дрозофильских уродцев. И если чистая наука признала эту забаву за
науку, то это может только свидетельствовать об упадочном состоянии ее" (проф.
С. Н. Ковалевский. "Генетика и коннозаводство" //ж-л "Коневодство и
коннозаводство"; гл. ред. С.М. Буденный. 1930. № 1. Стр. 5, 13). Статья
напечатана в этом журнале "в порядке дискуссии", однако, навешивание
политических ярлыков (ни одного философского довода здесь, как видите, нет) и
бранные тирады, почерпнутые вовсе не из научного лексикона, выводят ее за рамки
научной дискуссии и ставят в один ряд по существу с пролеткультовскими статьями
тех лет. И если мы критиковали и критикуем Лысенко за активное участие в
разгроме генетики в СССР, то надо видеть, что сама-то "лысенковщина" появилась
не в годы культа личности самого Лысенко, но гораздо ранее. Основы ее -
вненаучные и внефилософские.

При содействии политического центра не только создавались предпосылки для
разгрома генетики, агрохимии, педологии, психоанализа, теории относительности и
многих других наук, но и совершался сам такой погром. Тоталитарная пирамида, ее
высота определяется, очевидно, "высотой" Вождя: если у него низкий уровень, то и
вся пирамида низка. Верно замечено, что с семинаристским образованием, с
семинаристской вышки невозможно было Сталину и его подручным видеть сущность и
будущее новых наук. "Невежество, - как справедливо отметил Н. Федоренко,
длительное время работавший со Сталиным, - не способно примириться с тем, что
оно чего-то не постигает. Ограниченность инстинктивно презирает предмет своего
непонимания, рисуя его врагом" (Н. Федоренко. "Ночные беседы" // "Правда", 1988,


Врагом политического режима представлялись не только науки, но и многие ее
представители. Трусость, опасение за собственную жизнь направляли руководителей
высшего ранга на развертывание массовых репрессий не только в армии,
промышленности, среди партийных же кадров, но и среди ученых и философов. Ни в
грош не ставилась никакая наука, если ее представитель как-то иначе мыслил
политически и философски, чем "вождь", "отец" науки. Нужно было насадить и среди
ученых представление о единственно "мудром", "гениальном", "корифее науки" -
Сталине. Иная позиция рассматривалась как потенциальная угроза снизу для всего
фундамента ухищренно и методично создаваемой политической иерархии.

Такая проблема была не столь сложной для сталинистов; ими крепко было усвоено
его наставление: "нет человека - нет и проблемы". В тюремных застенках
оборвалась жизнь Н.И. Вавилова, Н.М. Тулайкова, Г. К. Мейстера, Э. Бауэра и мн.
др.

По делу так называемой Трудовой крестьянской партии, с которой якобы был связан
директор института сельскохозяйственной экономики при Тимирязевской академии А.
В. Чаянов, не так давно было реабилитировано, как сообщалось, свыше тысячи
человек; оказалось, что самой-то этой партии вообще не существовало.

Философы не остались без "внимания". Были расстреляны философы Флоренский П.А.,
Шпет Г.Г., Бухарин Н.А., Тер-Ваганян В.А., Семков-ский С.Ю., Стэн Я.Э., Карев
Н.А., Гессен Б.М., Агол И. И.; умер в лагере Л. П. Карсавин, потерял здоровье и
зрение А.Ф. Лосев. Среди погибших было немало тех, кто активно сопротивлялся
диктатуре Сталина. А. Я. Стэн, например, входил в состав движения сопротивления
сталинизму - "Союз марксистов-ленинцев".

Сама обстановка государственного террора действовала угнетающе на ученых и на
развитие науки и философии. Академик И. П. Павлов в одном из своих писем в
Правительство на имя В. М. Молотова писал: "Беспрерывные и бесчисленные аресты
делают нашу жизнь совершенно исключительной. Я не знаю цели их (есть ли это
безмерное усердное искание врагов режима, или метод устрашения, или еще что-
нибудь), но не подлежит сомнению, что в подавляющем большинстве случаев для
ареста нет ни малейшего основания, т. е. виновности в действительности. А
жизненные последствия факта повального арестования совершенно очевидны. Жизнь
каждого делается вполне случайной, нисколько не рассчитываемой. А с этим
неизбежно исчезает жизненная энергия, интерес к жизни" ("Протестую против
безудержного своевластия". Переписка академика Й. П. Павлова с В.М. Молотовым-
Публикация В. Самойлова и Ю. Виноградова// "Советская культура". 1989, 14
января, с. 10).

Следует отметить еще: несмотря на то, что Сталин стоял во главе коммунистической
партии и выступал якобы по воле партии, в действительности его не следует
отождествлять с этой партией, т. к. он фактически был над ней. Его политика
нанесла непоправимый ущерб науке и философии.

Желающим подробнее узнать об описанном выше периоде нашей науки рекомендуем
познакомиться с работами: "Трагические судьбы: репрессированные ученые Академии
наук СССР". М., 1995; ж-л "Философские исследования". 1993, №№ 3 и 4 ("Наука и
тоталитарная власть"); Д. Журавский. "Террор" // "Вопросы философии", 1993. № 7.

Странным было положение философии при тоталитаризме: она по приданному ей
статусу государственной идеологии должна была бы интенсивно развиваться, но, с

другой стороны, отсутствие свободы, которое сопровождало тоталитаризм, не
позволяло ей развиваться даже в малых пределах; многие философы уходили от
изучения проблем систематической философии - в историю философии, в историю
науки и т.п.

В центре ее проблематики оказались проблемы диктатуры пролетариата, функций
государства, комментирование уже высказанных классиками марксизма мыслей об
основном вопросе философии и об основных законах диалектики. Поскольку эти
проблемы не изучались научно, а "привязывались" неизменно к политике, то и
получалось, что философия - это та же политика, только дополняемая определенным
количеством старых, уже известных банальных фраз.

Официальная философия вырождалась в какое-то идеологизированное образование.
Между тем мыслящие философы создавали свои труды, не рассчитывая даже на их
публикацию (вспомним хотя бы Карсавина А. П., Шпета Г. Г., Флоренского П. А.,
Лосева А. Ф., Бахтина М.М.). Это была настоящая русская философия, но -
подпольная. Другой, с ней идущей рядом, была философия русского Зарубежья,
которой тоже не находилось места в России. Философия российская, все же, была.

И если тоталитаризм несовместим с наукой, то он столь же, если не более,
несовместим с подлинной философией.

Иногда спрашивают: почему же в 30-х годах, когда официальная философия
фактически переставала быть философией, а две другие ветви российской философии
не дотягивались до корней науки, почему же все-таки наука развивалась,
перехватывая не раз инициативу Запада? Вопрос требует обстоятельного
размышления. Коснемся лишь двух причин. 1) Методологическая даровитость, широта
мировоззрения наших старых кадров - ученых. Философия, как мы уже отмечали,
действует при конструировании гипотезы или теории, как и при решении конкретных
задач, не всей системой своих понятий, а лишь фрагментарно и только тогда, когда
в тех или иных понятиях действительно нуждается ученый. А опыт положительного
взаимодействия науки и философии уже имелся в первой четверти нашего столетия.

2) Большое значение имел также "задел" 20-х годов: создание множества прикладных
научно-исследовательских институтов, подкреплявших теоретические дисциплины и не
позволяющие тоталитаризму слишком глубоко проникать в прикладную науку (и все-
таки ему удалось добраться до Туполева А.Н. и мн. др.).

Мы уже высказали свою точку зрения по вопросу о том, что якобы философия
(марксистская) несет ответственность за сталинизм, за "фашизм", за бывший в
нашей стране тоталитарный режим. Еще раз повторим: 1) нельзя смешивать отдельных
политизированных тогда философов и философию; 2) как религию использовала
инквизиция, а медицину - германский фашизм, так и в нашей стране дело обстояло
наоборот: не философия рождала политический режим, а политические деятели -
режим и соответствующие политические идеи.

Свое поколение Э. Кольман впоследствии, в книге "Die verirrte Generation" (1979)
назвал заблуждающимся поколением. Но заблуждалась лишь некоторая его часть, -
имевшая политическую власть.

Тоталитарный режим может произрастать практически на любой теоретической и
партийной основе (тому примеры - не только СССР). В основе тоталитаризма может
лежать любая философия (рационалистическо-диалектическая, позитивистская,
экзистенциалистская, вульгарно-материалистическая, прагматическая и т.п.) по
политической окраске якобы демократическая. Вдумаемся получше в мудрое
выражение: "Даже Сатана может цитировать "Священное писание" в своих интересах".
Но каким бы ни был тоталитаризм (в том числе и некоммунистический), нужно
создавать реальные, а не мифические заслоны на его пути.

Мы вынуждены были остановиться на вопросе "Философия в условиях тоталитаризма"
ввиду того, что эта тема типично философская, и еще потому, что на первых же
занятиях по философии студенты и аспиранты интересуются прежде всего этими
острыми вопросами и обсуждают их. Обходить их мы не вправе.



Алексеев П.В., Панин А.В. Философия: Учебник. - 3-е изд., перераб. и доп. - М.: ТК Велби, Изд-во Проспект, 2003. - 608 с.

сайт www.p-lib.ru

Главная страница =>философия=>оглавление